История ИОФ РАН

Академик А.М. Прохоров

К 100-летию А.М.Прохорова

Структура института

Сотрудники
     Персональные страницы
     Книга памяти
     Поиск сотрудников

Диссертационные советы

Аспирантура

Объявления

Симпозиумы и конференции,
        проводимые ИОФ РАН


Иностранный отдел

Научно-образовательный
        центр ИОФ РАН


Инновационные разработки

Госконтракты

Труды ИОФАН

Начало лазерной эры в СССР

Применение лазеров

Вакансии

Профсоюзный комитет

Фото/видеорепортажи

Досуг

Научные электронные ресурсы

Посмотреть почту

Контакты



Справочные материалы

Госзакупки

    Книга памяти

К истории ФИАН. Серия "Портреты". 
(Т.М. Мурина об А.M. Прохорове)

Москва, 2006 г.

Тамара Михайловна Мурина пришла к А.М.Прохорову в 1949 г., будучи студенткой. Успешно и плодотворно работала рядом с ним многие годы, со временем стала доктором физико-математических наук, заведующей лаборатории кристаллических лазеров среднего ИК-диапазона. Ниже приводятся отдельные главы из ее воспоминаний, посвященные А.М.Прохорову.

Александр Михайлович


- Александр Михайлович, почему Вы не хотите прочесть мою кандидатскую диссертацию?

- А что мне читать? Я знаю все ваши работы, точно знаю, что Вы не лжете, что Вашим результатам можно верить. И потом: Вы же несколько раз выступали на наших семинарах, на конференциях.

Сейчас я с улыбкой вспоминаю мою первую поездку на конференцию по радиоспектроскопии во Львов вместе с Прохоровым, Жаботинским, Вадимом Конюховым. Сколько на Украине было черешни! Ежедневно Александр Михайлович и Марк Ефремович приносили нам по целой корзине этих ягод, не сойти мне с этого места! А Вадима я каждое утро ждала у парикмахерской, где он стригся и брился, несмотря на то, что уже тогда не обладал пышной шевелюрой. По пути в Кишинев на каком-то полустанке мы вышли из вагона и я купила семечки, которые до сих пор очень люблю, но которые терпеть не мог Прохоров. И он попытался у меня их отнять, но безуспешно...

Прошло много лет.

- Александр Михайлович, я решила защищать докторскую диссертацию. По совокупности работ.

- Это Ваше дело. Защищайте. Читать я ее не буду. Но Вы расскажете нам, что Вы собираетесь писать.


Так что ни одну, ни вторую диссертацию - в форме научного доклада - Александр Михайлович так и не прочел. Но весь материал внимательно выслушал. Был, правда, случай - при защите докторской диссертации - когда я все же написала одну страницу, введение, которое дала ему прочитать, сказав при этом:

- Я это даже не напечатала, а просто написала от руки. Скажите, что Вы об этом думаете, чтобы мне сориентироваться и знать, о чем писать дальше.

А начало текста было, по-моему, таким: "Одним из разделов квантовой электроники являются лазеры..." Ответ Прохорова был мгновенным:

- Что за ерунду Вы написали?

Конечно же, я написала ерунду, поскольку квантовая электроника изучает методы усиления и генерации электромагнитных колебаний, а также свойства квантовых усилителей и генераторов. Но сообразила это не сразу, спросив Александра Михайловича:

- Почему? Что не так?

- Подумайте сами. Заодно решите, что и как будете писать дальше.

Легко сказать, да трудно сделать. Ладно, сделала...

Александр Михайлович, мне кажется, прекрасно понимал, что эффект восприятия информации в беседе, разговоре, вообще в человеческой речи, гораздо сильнее, чем при чтении соответствующих материалов. И великолепно этим пользовался. Мне вспоминаются наши семинары и Александр Михайлович, сидящий в первом ряду с полузакрытыми глазами. Сидящий, слушающий, запоминающий и анализирующий...


А.М.Прохоров

Конечно, ему приходилось знакомиться с многочисленной деловой и научной корреспонденцией, особенно досаждавшей ему, когда приходилось отвечать письменно на те или иные вопросы. Читать что-либо, за исключением Чехова, он не особенно любил, писать тем более, и всегда, когда речь заходила о каких-то острых, что ли рабочих моментах - не закрытого, естественно, характера - ему было сподручнее воспринимать информацию на слух, в разговоре, нежели читать бумагу о том же самом. Может быть, я ошибаюсь, но, когда читаешь, невольно начинаешь думать о том, что же там написано, а в диалоге или даже монологе скрыта - он знал это! - удивительная сущностъ человека. В письме используются совсем другие слова, выражения, даже акценты расставляются по-другому. А речь - она, безусловно, емче, интонационно богаче, более конкретна, индивидуальна, более сжата и информации в единицу времени человек получает больше. "И зачем, - думала я, - Прохоров тратит время на этот черно-белый скучный прямоугольно-продолговатый предмет, лист бумаги с написанным - или им пишущимся - текстом, где живые, звенящие слова превращаются в безликие знаки?" Ведь его стихия, я в этом нисколько не сомневалась, да и сейчас не сомневаюсь - общение. Александр Михайлович, я уверена, прекрасно понимал, что именно общение с людьми и составляет смысл и содержание человеческого существования, а общение с людьми умными, талантливыми и обязательно добрыми составляет смысл и содержание счастливого существования. Радости которого он испытал в полной мере. А вот процессы подготовки и написания бумаг, их корректуры и редактуры не приносили Прохорову никакого удовольствия; ему всегда было важно то, что и как сказано, а не написано. Может быть, отсюда его строгое следование известному выражению "Сказано - сделано", тому, которому и я стремилась следовать всю свою жизнь.


    Круг общения Александра Михайловича был чрезвычайно широк, он включал в себя самых различных людей, от механиков фиановских мастерских (как тут не вспомнить Дмитрия Константиновича Бардина, очень уважаемого Прохоровым "мастера золотые руки") до представителей правительственных организаций.

Я заметила, что у человека, впервые входящего в этот круг, возникало впечатление, что с Александром Михайловичем они давно и хорошо знакомы. Прохоров был исключительно общительный человек, а это очень ценное и редкое качество. Но он не искал собеседников, наоборот, они искали его и как тут не вспомнить известного физиолога А.А.Ухтомского, говорившего:

"...Были и есть счастливые люди, у которых всегда были и есть собеседники, и, соответственно, нет ни малейшего побуждения к писательству. Это, во-первых, очень простые люди, вроде наших деревенских стариков, которые рады-радешеньки всякому встречному человеку, умея удовлетвориться им, как искреннейшим собеседником. И, во-вторых, это гениальнейшие из людей, которые вспоминаются человечеством как почти недосягаемые исключения: это уже не искатели собеседников, а, можно сказать, вечные собеседники для всех, кто потом о них слышал и узнавал. Таковы Сократ из греков или Христос из евреев... 3амечательно, что ни один из них не оставил после себя ни строчки". Таков, я бы добавила, и Прохоров из научного мира. Конечно, Александр Михайлович оставил после себя много строк и даже страниц, но можно по пальцам одной руки перечислить работы, написанные им одним, так что страсти к писательству у него действительно не было...

Он умел быстро зрительно схватывать написанное или напечатанное, просматривая, а не читая нужный ему текст, как бы фотографируя его. Мне думается, что вот эта неизбирательная, феноменальная, без преувеличения, память Александра Михайловича, не говоря уже о его интуиции, природной одаренности и колоссальном трудолюбии, и позволяла ему всегда точно и вовремя комментировать, оценивать, попросту - реагировать, на самые неожиданные повороты беседы, дискуссии, доклада. Я неоднократно была свидетелем того, как Александр Михайлович прерывал чье-либо выступление, указывая, что обсуждаемая проблема была решена тогда-то, тем-то и опубликована там-то. Замечу попутно, что Прохоров не терпел и тех докладчиков, которые оставляли слушателей в той же стадии осведомленности, в которой они пребывали до начала доклада выступающего. Но все же больше удивляло другое - его способность быстро и правильно оценивать работы из областей физики, казалось бы, далеких от сферы его основных профессиональных интересов, тех, о которых говорится в Советском Энциклопедическом Словаре, изданном в 1983 году. Теперь-то я понимаю, что эти оценки, заключения, выводы представляли собой, по-видимому, замечания-ассоциации человека, никогда в этих работах не участвовавшего, но сразу же отыскивавшего аналоги в других разделах физической науки.

Кстати, вот этим Александр Михайлович отличался от Николая Геннадиевича. Несомненно, Прохоров - человек более широкой эрудиции, его интересы в физике, как говорят, встречались на каждом шагу. Басов был прекрасным специалистом-теоретиком, но не таким, как Ландау или Тамм: он избрал для себя занятия почти исключительно квантовой механикой, великолепно в ней разбирался и был очень ей увлечен. И когда мы с ним сидели в одной комнате - а это было целых 3 года - то даже работу изобретаемых мной электрических схем Николай Геннадиевич пытался мне объяснить с позиций волновой механики. Конечно, я ничего не понимала. Однако позднее для кандидатской диссертации мне понадобилось рассчитать некоторые сверхтонкие особенности спектров и, обратившись за помощью к Николаю Геннадиевичу, я услышала:

- О, Тамар, Вы не волнуйтесь, я Вам все рассчитаю.

Что он и сделал. Коля (всю жизнь я его звала именно так) ко мне очень хорошо относился, выдержанный, вежливый, очень скромный человек. И хотел, чтобы я у него работала, вошла в круг его научных интересов. Но я его не понимала, совершенно...

Сейчас я с улыбкой вспоминаю ситуации, когда, стремясь удивить Александра Михайловича - мол, я тоже чего-то стою! - начинала разговор, произнося: "Вот эта проблема мне видится так...". Продолжать было не нужно, потому что Прохоров, услышав это "а", дальше говорил и "б", и "в", и даже "я" - то, что скрыто в "а". Он, конечно, не ясновидящий, но видел очень далеко. И я уверена, что с течением времени перед ним открылись такие дали, которые и не мерещились, наверное, самому смелому воображению: Прохоров, я думаю, почти физически ощущал завораживающую бесконечность науки. В этих беседах обращало на себя внимание то, что Александр Михайлович начинал излагать вопрос на твоем уровне понимания, постепенно поднимая этот уровень ближе к своему, причем делал это тактично, никогда не показывая своего превосходства. Хотя иногда мог в разговоре по делу, по науке, позволить себе резкие высказывания. Но не было случая, чтобы он человека оскорбил.

Александр Михайлович проявлял живой интерес к любому делу, к любому человеку. И находил к каждому подход, причем часто бывало так, что одно-два произнесенных им слова настолько ободряли, что человек начинал по-настоящему работать. Его суждения никогда не были безапелляционными, но были всегда четко выверены. Он мог признать свою неправоту, шутливо говоря про себя:

- Вот дурак. Что же я говорю?

Но потом, буквально тут же, начинал говорить вполне серьезно и очень обоснованно. Нельзя сказать, что строго логично, но, если суметь проследить его мысль, то становилось понятно, что она начисто лишена микширования: Александр Михайлович имел ясный до предела ум. И не был его рабом, потому что понимал, что такое рабство свидетельствует об отсутствии и воли, и интеллекта у человека - в отличие, кстати, от многих других.

Речь Александра Михайловича никогда не была выстроена так искусно и витиевато, как у Ландау, Ландсберга, Фейнберга или Скобельцына. Оратором Прохоров не был, да им и не надо быть, чтобы просто и понятно донести свою мысль до собеседника (что греха таить: иногда с использованием традиционных русских выражений).

Прохоров не раздавал работу, просто говорил, что нужно работать. Если видел, однако, какую-то тематику от начала до конца, видел ее перспективу, то мог посоветовать:

- Вот это не мешало бы посмотреть.

Но я не помню, чтобы он говорил приказным тоном:

- Занимайтесь этим!

И никогда не заставлял писать рабочие планы, что в то время широко практиковалось. Моя фиановская приятельница Эмма Лоткова рассказывала, как по поводу этих планов безбожно ругалась с Николаем Николаевичем Соболевым, заставлявшем сотрудников расписывать буквально каждый свой рабочий час, ведь начальству нужно, я подозреваю, чтобы была видна работа... Александр Михайлович на это смотрел просто:

- Что вы будете писать, если не можете толком что-то спланировать?

Мы его дружно поддерживали, надеясь, что этих бумаг писать не потребуется:

- Да, Александр Михайлович, Вы знаете, это бессмысленная писанина, только попусту тратится время.

Тогда он хмурил брови:

- Ну, запели. Вы что, действительно, не понимаете, что нужно сделать?

- Нет, не понимаем.

- Вам сказали, что должен быть план, так напишите его, что вам стоит? Вот, например, 22 декабря, в 9 утра - начало работы, в 11 - прочитать литературу в библиотеке, в 13 - провести измерения и т.д.

На написанные нами планы Прохоров не обращал ни малейшего внимания, потому что очень хорошо знал всех своих сотрудников, знал, кто чем занимается, кто, как говорится, чем дышит, знал, кто на что способен - просто потому, что долгое время практиковал ежедневный утренний обход коллег.

Планы эти, тем не менее, планы сотрудников, планы подразделений позднее сыграли в жизни нашего коллектива большую роль, когда был объявлен конкурс на звание лучшей лаборатории, которую полагалось премировать небольшой суммой. Лучшую лабораторию определяла специальная комиссия, куда от профсоюзного комитета входили мы с Геной Козловым, и я помню, что комиссия методично обходила все подразделения, записывала исполнение планов. Потом начали думать, кого же признают лучшими? Всех жалко, всех хотелось премировать, но что удивительно - лучшей стала наша лаборатория! Но не потому, что своя рубашка ближе к телу, нет - наша лаборатория оказалась лучшей по всем показателям, что и было признано.

В академических институтах часто проходили реорганизации, лаборатории переименовывали в сектора, создавались группы, отделы. Как только приходила очередная инструкция из Президиума, Александр Михайлович говорил:

- Ну, раз сказали - надо переделать, давайте переделаем. Не будем возражать! Тогда давайте.

Он всегда повторял:

- Никогда не надо спорить с начальством. Никогда! Сказали - сделать, значит нужно сделать. Но сделать надо совершенно спокойно, чтобы не было никакой нервотрепки, чтобы все прошло гладко и чинно, чтобы нас не задевало высшее начальство.

Откровенно говоря, я не очень хорошо помню, как Александр Михайлович и Николай Геннадиевич стали Нобелевскими лауреатами. По-моему, одним из первых в конце 1963 года стал проявлять активность Александр Иванович Барчуков, бывший в то время Ученым секретарем ФИАНа. Как-то очень суетно, быстро он начал что-то искать, даже выискивать и не успокоился до тех пор, пока не нашел тот журнал, где были опубликованы труды конференции, которая, мне кажется, так и называлась - "Квантовая Электроника", и где Александр Михайлович, отвечая в дискуссии после доклада на вопрос, кажется, американца Гросса, упомянул про открытый резонатор.


      

     Барчуков превратился в настоящего бюрократа, готовя все необходимые материалы, но не афишировал то обстоятельство, что эти бумаги предназначаются для Нобелевского комитета. Как позже писали коллеги в поздравительном адресе Александру Ивановичу к его 60-летию: "...тут на сцене появляется знакомая сухощавая и быстрая фигура Барчукова, Ученого секретаря ФИАН. Не будь его, еще неизвестно, додумалась бы шведская академия, кому отдать Нобелевскую премию 1964 года". Процедура прохождения бумаг очень сложная, экспертов, как говорится, до черта. Ни Прохоров, ни Басов никогда не рассказывали, как проходил процесс. Но все равно, мы знали, что какой-то определенный этап они прошли. Наконец, пошли слухи о том, что вроде бы всех экспертов они прошли, и мы заволновались - дадут или нет?

Слева: Т.М.Мурина, П.П.Пашинин, А.И.Барчуков.

    О том, что в Лаборатории колебаний ФИАНа появились сразу два Нобелевских лауреата, в тот период писали все газеты. Еще бы, такое событие! Но я не могу сказать, что у лаборатории появились новые возможности, даже сами лауреаты продолжали работать в тех же тесных комнатах, что и ранее. Никаких не было ни повышений зарплат, никаких премий, не образовано было никаких фондов; мы отгуляли и снова взялись за дело.


      
       Чествовали Александра Михайловича и Николая Геннадиевича на большом банкете-капустнике, где в ролях шведского короля, королевы и их свиты выступали наши сотрудники. Всем были написаны речи, все было очень торжественно. Позже состоялось застолье с шутками, песнями, танцами, все было, как на любом банкете по какому-то случаю: Барчуков пел романсы - хорошо он умел петь, Лида Кальченко пела свою любимую лирическую песню. Лева Кулевский пел так, что заслушаешься - недаром же он учился у артиста Большого театра Батурина и, я думаю, только из-за зрения не попал на профессиональную сцену. А как забыть пение Рольки Шабанского или пение прекрасного тенора и игру на рояле выпускника консерватории Володи Черемисинова, к сожалению, погибшего в служебной командировке в Канаде...


   Слева: А.М.Прохоров, Т.М.Мурина, В.Б.Федоров.

С удовольствием вспоминаю, как запел Николай Геннадиевич после какого-то банкета у нас на Шаболовке. Когда мы пошли его провожать, он посередине дороги вдруг поставил свой саквояж, и, сделав вид, что усаживается на него верхом, затянул:

- Мы, Красная кавалерия...

Получив Нобелевскую премию, Александр Михайлович нисколько не изменился. Точно так же ходил вместе со всеми обедать в фиановскую столовую, точно так же пил чай с теми же хорошими конфеточками, к которым, наверное, приучила его Лидия Митрофановна. Он страшно любил сладкое, а вот нормальную пищу ел настолько мало, что я всегда удивлялась, как при таком питании можно выдерживать эти колоссальные нагрузки. Перечитывая недавно Цицерона, я, кажется, нашла ответ на мучивший меня вопрос: римлянин говорил, что есть и пить нужно столько, чтобы этим силы организма восстанавливались, а не подавлялись.

Если не ошибаюсь, одно из его любимых блюд - пшенная каша от Галины Алексеевны, его жены, на завтрак. Кстати, как-то спустя некоторое время после смерти его супруги, я спросила:

- Александр Михайлович, кто же теперь Вам варит кашу?

Он ответил:

- Вы знаете, Тамара, я не знаю, что Вам сказать. Кашу - такую, какую варила Галина Алексеевна - уже никто не варит. Но представьте, я ее научился варить сам.

- Так что можно приходить к Вам на кашу? - в шутку заметила я.  Александр Михайлович только грустно улыбнулся...

Мы, сотрудники ФИАНа, зимой часто ездили кататься на лыжах в дом отдыха "Сенеж". Между прочим, могу похвастаться: там, в холле дома отдыха я обыграла в настольный теннис Евгения Евтушенко, может быть, и случайно - он сильный был игрок, а может быть потому, что у меня была, как говорят теперь, сильная мотивация, потому что рядом находился Прохоров. Наши долгие лыжные прогулки всегда возглавляли Александр Михайлович с Галиной Алексеевной. Вечерами собирались у кого-то в номере, пили чай, разговаривали, но ровно в 9 часов Прохоровы уходили гулять и этим прогулкам, насколько знаю, они не изменяли - независимо от места, где находились - до конца совместной жизни.

Спортивными событиями Александр Михайлович интересовался мало. Я помню, что когда наши хоккеисты в 1972 году впервые обыграли сборную профессионалов Канады, на мой вопрос о том, как он относится к этой, безусловно, выдающейся победе, Александр Михайлович ответил что-то типа "А-а, ладно...". Точно так же, я думаю, с ним бесполезно было разговаривать о ситуации в футболе, баскетболе, даже теннисе, хотя в него играть он одно время любил. Объяснение этому, я думаю, очень простое - голова Прохорова все время была занята работой.

Как мне кажется, Александр Михайлович совершенно не интересовался выстраиванием своей карьеры. Может быть, потому, что карьера шла к нему в руки сама: чины, награды и звания - да, это отмечалось властями, но не потому, что он сам прикладывал усилия, скажем, для получения ордена Ленина, а потому, что работа была такова, что по поводу ее столь высокой оценки не возникали, да и не могли возникнуть, никакие вопросы. Трудно представить Александра Михайловича, находящегося сегодня на том же уровне, что и вчера...

По-моему, в 1966 году, когда Александр Михайлович стал действительным членом Академии наук, у него появился личный шофер. Звали его Петр Евдокимович, а вот фамилии не помню. Я много раз ездила на служебной "Волге" с ним и Александром Михайловичем, уютно расположившись на заднем сиденье, но однажды большой компанией мы попали в очень неприятную историю. Это было в самом конце 60-х годов. В один из осенних дней Петр Евдокимович, Александр Михайлович, я и кто-то еще по каким-то делам поехали, по-моему, в зеленоградский НИИ-14. Едем и едем по Ленинградскому шоссе, дорога хорошая, машин немного. Я еще обратила внимание на то, что в районе Сходни почему-то начинают убирать разделительный газон с ограждающими столбиками, наверное, для того, чтобы расширить полосы движения. В Зеленоград доехали благополучно, поговорили, посмотрели, пообедали, попили чаю и стали собираться в обратный путь. Начинало темнеть, а перед Сходней стемнело совсем. Мы ехали довольно быстро, стараясь скорее вернуться домой, и Петр Евдокимович (любитель, кстати, поговорить за рулем, развести, как говорят, разгуляй-малину!) постоянно обгонял впереди идущие машины. И вот в момент очередного обгона - я не знаю, как это получилось, может быть, Петр Евдокимович на секунду ослабил внимание - на полном ходу нас вынесло на взрытую бывшую разделительную полосу. Машину сначала начало крутить, а потом выбросило на встречную полосу. Я страшно перепугалась и подумала, что все: конец. Как мы не перевернулись? Как не случилось лобового удара? Авария была бы жуткой. Каким-то образом машина остановилась на разделительной полосе, все вышли сами не свои, никто ничего не мог сказать. И вдруг Прохоров - какая же у него все-таки выдержка! - подойдя к шоферу, спокойно говорит:

- Петр Евдокимович, наверное, надо немного протереть лобовое стекло?

А того просто трясет. Но протерли стекло, сели и поехали дальше, уже гораздо медленнее. В машине воцарилась тишина, но Александр Михайлович сказал:

- Все, успокойтесь.

И ни слова упрека в адрес Петра Евдокимовича.

Прохоров любил и сам водить машину, правда, я никогда не видела, чтобы на работу он приезжал на личном автомобиле. Но мы часто встречали Александра Михайловича за рулем на автозаправочной станции в Кунцево, на пляже у Николиной горы, просто на шоссе, ведущем к академическому дачному поселку Ново-Дарьино...

Трудно ли женщине было работать с Прохоровым? Мне - нет. Александр Михайлович всегда относился ко мне не только доброжелательно, но и - я чувствовала это! - с большой симпатией, соблюдая, однако определенную дистанцию. Может быть, эта симпатия определялась моим характером, может быть - что делать, я женщина! - располагающей внешностью. Рабочие отношения с Александром Михайловичем у нас были очень тесные и не официально сухие: очень часто все разряжалось смехом, шуткой, вот насчет этого мы были большие мастера. Прохоров вообще многие рабочие моменты превращал в шутливые импровизации, в которых на самом деле была скрыта действительность, реальность. Между прочим, наверное, видя наши неформальные отношения, кто-то из наших ребят однажды сказал мне:

- Ты, Тамара, большая кокетка.

Я только удивилась, потому что считала себя смешной со своим почти неприличным отсутствием кокетства. Я, действительно, старалась никогда не кокетничать и всегда говорила прямо. И правду - приятная она была или не очень.

Прохоров - человек исключительной порядочности и честности, но и я его никогда не подводила. И не было случая, чтобы я кому-то передала то, что он мне говорил. А ведь он мог, например, сказать, что ему что-то не нравится в работе того или того сотрудника, но передавать сказанное? Нет, это дело очень неприятное и некрасивое. Потому-то Александр Михайлович и доверял мне информацию конфиденциального характера, что был уверен - дальше меня это не пойдет. А посвящал он меня во многое, особенно когда мы работали с военными.

Что было главным в жизни любого сотрудника ФИАНа? Ответ на этот вопрос я вижу таким. Если представить себе коллектив сотрудников как, скажем, хоровую капеллу, то главным было то, что капелла имела полифоническое звучание. Это было своеобразное хоровое пение, не традиционно русское, а скорее похожее на грузинское исполнение национальных народных песен. Но с особенностями: у нас каждый мог вести свою партию и при этом создавать общую песню. Это было очень важным в жизни Института: конечно же, сотрудники были индивидуалистами, каждый из них был на самом деле сам по себе, но тем не менее все жили вместе и вместе участвовали в общих делах.

Главным мерилом сотрудника никогда не являлись деньги. Человека ценили по каким-то иным качествам - уму, силе, честности (замечу в скобках, что чрезмерное стремление к деньгам порождает два вида особенно неприятных "ученых" - "ученых", сопротивляющихся очевидным истинам, и "ученых", слишком рьяных, почти на грани безумия. Оба этих вида отчетливо стали появляться при Горбачеве, а уж Борис Николаевич, я думаю, испытал настоящий ужас, увидев этих "ученых" в действии, когда многим из них удалось выступить в обеих ролях). Каждый сотрудник ФИАНа был, безусловно, личностью, но в то же время он был и человеком коллектива. В Институте была удивительная ситуация, когда общественное нисколько не подавляло личного. И что здесь действительно чего-то стоило, так это слово. Прохоров дольше других, мне кажется, придерживался этого устного права...

Несмотря на то, что я проработала с Александром Михайловичем более 50 лет, до конца я так и не разгадала этого человека. Человека противоречивого, одновременно абсолютно открытого и совершенно закрытого, принимавшего жизнь такой, какая она есть и в то же время никак не "вписывавшегося" в ее стандартные нормы и правила. Противоречивого даже в своей какой-то односторонней, что ли, талантливости: Прохоров обладал разносторонней, яркой и бурной талантливостью в науке, но, с другой стороны, я не видела проявлений его способностей в других сферах жизни. Однако, может быть, действительно есть люди, без которых не может существовать наука и эта современная им наука преломляется в основном именно в их деятельности? Но тогда и Прохоров без науки не мог жить и, как мне кажется, он был должен, обязан превратить свои научные занятия - свою работу - в хобби. Что он, на самом деле, лихо, даже виртуозно, и проделал.

Очень жаль, что новое поколение, приходящее в Институт, никогда уже не сможет почувствовать прохоровское время как нечто совершенно осязаемое, конкретное. Александр Михайлович (как и Николай Геннадиевич) сумел овладеть своим временим. Тем он и велик...